Денис Абсентис (absentis) wrote,
Денис Абсентис
absentis

Римская полынь, редисовая болезнь и пуговицы Наполеона

В комментах случайно всплыл Петр I, но пока я тут его цитату искал, свернул совсем в другую сторону, вплоть до Наполеона. Ибо вспомнил, как мне крутили пальцем у виска за упоминание в книге влияния спорыньи на походы этих двух императоров. Все нижеизложенное — пока не плод серьезного изучения, а всего лишь несколько часов поиска по гуглу. При этом никакие хоть сколь развернутые тексты на эту тему даже на английском мне не попались. Упоминаний - тысячи, а текстов нет. Вот это полное отсутствие внятной информации меня даже удивило. Я хотел сначала всего несколько абзацев написать, поглумиться, потом начал более серьезно их дописывать, и в результате получилось ни то, ни се, но переписывать лень, на то и ЖЖ. Картинка вот такая на первый взгляд получается.

(Хроники спорыньи. Битвы, выигранные грибком)
- Мне с ним хотелось о литературе побеседовать, а он меня угостил лекцией о культуре корнеплодов, потом говорил что-то о спорынье.

(Максим Горький. О Гарине-Михайловском )

...сыскал я римскую полынь...

Вторая крупная эпидемия отравления спорыньей (из описанных) случилась в России в 1722 году во время персидского похода Петра. Это, казалось бы, общеизвестно (первая была зафиксирована в 1710 году в Прибалтике, но тогда она Петру помогла). На запрос "peter the great ergotism" гугл выдаст более 10 000 ссылок. Но не ищите описаний этой эпидемии в русскоязычной сети. Все ограничивается скупой строчкой в Брокгаузе. Видимо, непатриотично как-то об этом вспоминать. Для этого и сам персидский поход давно и часто переименовывают в «каспийский». И то правда, при чем здесь, казалось бы, Персия, не говоря уж о Турции? Ведь иначе придется задуматься, что это за напасть такая, погубив 20 000 людей и до 50 000 лошадей, не дала Петру развернуться в полную силу.

Причину сего конфуза нашел, оказывается, Джон Белл. Нет, не тот квантовый теоретик, а шотландский врач, участник похода. Доктор Джон Белл тогда быстро разобрался, о чем в своей книге (переведена на русский в 1776 году) потом и напишет — во всем, мол, была виновата «римская полынь» (главный компонент абсента в будущем), которую он отыскал у «дурной речки» среди дубов и «множества травы». Там же, под дубами и на полях, сыскались и околевшие лошади:
«А поутру по полю и в лесу сыскано их [лошадей] около пятисот мертвых; что не за малое несчастие могло быть почтено в тогдашних наших обстоятельствах. Мы приписали сей случай полыни, коея оне наелись; да и легко могло статься, что была она тому причиною; чего ради остерегалися мы потом становиться в таких местах, где оная росла. Впрочем сии лошади не со всем у нас пропали, ибо наши калмыки питалися ими через несколько дней».

Видимо, после этого произошел падеж калмыков;) Приехавшему из Китая Джону Беллу, правда, простительно — ни в Азии, ни в Шотландии (овсянка, сэр, да) со спорыньей он не мог сталкиваться, а полынь и вправду ядовита. С тех пор полынь считается жутким смертельным ядом для лошадей, что во всех описаниях полыни отмечается. Догадались, на кого в этих описаниях ссылаются? Конечно же, на того самого Белла: «Интересен исторический случай; Петр Великий во время похода в Персию в 1722 г. потерял около г. Кизляра свыше 500 лошадей, отравившихся на выпасе полынью (Bell d'Antermony, 1722)»©

Такая вот трехсотлетняя рекурсия. Keyboard not found. Press anykey to continue. Еще раз повторюсь, полынь действительно ядовита (на Волге, правда, именно римская вообще не растет, но растет таврическая), и лошади-наркоманы полынь любят, ценят алкалоид туйон, могут и отравиться, но чаще описывается это так:
«Путешествуя по отдаленному гористому региону Афганистана, Эрик Ньюби отметил, что его лошади часто останавливались, чтобы поесть полыни, „artemisia absinthium, к корню которой они имели зловещую тягу“. От этого они становились „чрезвычайно резвыми“». (© Бейкер Ф. Абсент)

К тому же, в данном случае, несмотря на отгоняние лошадей от полыни, оные лошади почему-то продолжали окочуриваться в еще больших количествах. Профессор Брикнер в своей «Истории Петра Великого» цитирует фразу из письма Петра к сенату от 16 октября 1722: «лошади падали массами, в одну ночь не менее 1700», но никак это не комментирует. Хотя ранее в той же строчке упоминает, что «провиантские суда пострадали от бурь». Видимо, мы должны предположить, что севшие на мель провиантские суда в падеже лошадей и виноваты. Это письмо Петр задним числом пишет, уже из Астрахани, поход ему пришлось свернуть еще 29 сентября.

Спорынья же в покое Петра не оставила и после возвращения из похода — дома его ждало продолжение той же эпидемии, да и местная спорынья не подкачала, вот и пришлось Петру уполномочить другого врача, своего лейб-медика Готтлиба Шобера, изучить, что это за хрень такая его достает. Тут-то энциклопедия Брокгауза в статье «Спорынья» и проговорилась:
«Следующая [эпидемия] в 1722 г. в Москве и Нижегородской губернии: она преимущественно свирепствовала между крестьянами и возвратившимися из Персии войсками. Изучал болезнь врач Gottlieb Schober, по повелению Петра Великого».

Но Шобер, как и шотландец Джон Белл, то ли в своем Лейпциге школу часто прогуливал, то ли также не читал работы французского врача Тулье (приоткрывшего-таки причину эрготизма еще в 1670 г.), поэтому и он ни фига не понял (а ведь немцы о вреде ржаного хлеба догадались еще раньше французов и опыты на животных ставили в Марбурге, мог бы и знать). Так Петру и доложили — все, мол, царь-батюшка, от бесов. На крайняк — от римской полыни, которую солдаты, несомненно, ели вместе с лошадьми, или марсианских васильков. Хотя симптомы эрготизма врач аккуратно записал. А сам Петр два года спустя умер от антонова огня. Вот здесь, спорынья, вероятно, не при чем — в России, в отличие от Европы «антоновым огнем» называли тогда любую гангрену (впрочем, Реформатский в вятскую эпидемию описывал гангрену от эрготизма и через два года, так что кто знает — учитывая, что Петр вернулся из похода в Астрахань уже больным, а причина возникновения у него гангрены и сегодня точно неизвестна, есть несколько несводимых версий).

...во всем виновата редька...

Полвека спустя этой таинственной болезнью, погубившей лошадей и солдат, заинтересовался знаменитый шведский натуралист Карл Линней, которого голландские ученые даже почтили титулом «князь ботаники», основоположник современной биологической систематики, изобретатель краснокожих индейцев и почетный иностранный член Петербургской Академии наук с 1754 года. Он изучил много описаний «злой корчи» и «огня св. Антония», в том числе и записи Готтлиба Шобера. Но при этом какими-то неисповедимыми путями (по наущению ZOG, не иначе), отринув теорию полыни, Линней пришел к еще более странному выводу, что во всем виновата редька. Просто дикая редька, Rhaphanus raphanistrum, а спорынья не при делах, это вообще просто зерно какое-то безобидное. Он так уверовал в свою ни на чем не основанную гипотезу, что попытался скормить семена редьки некой утке, и ему даже показалось, что оная утка люто и бешено захромала. Вывод был ясен: редька — страшный яд. О чем ботаник гордо и сообщил в своей диссертации, изданной в Упсала в 1763 году (De raphania dissertatio medica). При этом Линней правильно писал, что болезнь не была заразной, а ее симптомы проявлялись также у домашнего скота (очевидно, перманентно питающегося дикой редькой?). С тех пор почти две сотни лет эрготизм в медицине будет называться рафанией. Врачи, как известно, очень любят латинские слова. Нет, чтобы просто по-русски писали — «скончался от редисовки». Но ведь гораздо эффектней многозначительно поднять палец и произнести научно и достоверно: «Ваша нога, корнет, отвалилась из-за темного влияния рафанус рафаниструм!»

Только один барон Мюнхгаузен засомневался в некоторых мыслях Линнея и через год издал свою книгу, где утверждал, что спорынья — это грибок (Der Hausvater, 1764). Но его фамилия подвела. Ботаник Мюнхгаузен послал свою книгу Линнею, с которым давно и много переписывался и даже назвал несколько дубов по его системе. Линней как книжку получил, так только посмеялся — мол, эти братья Мюнхгаузены такие фантазеры, один другого краше, выдумывают всякую чушь. Один, тезка Линнея, как говорят — барон-лжец, небылицы рассказывает про лошадей на колокольне, про полеты на ядре да про уток на шомполе, а второй, барон-ботаник — про грибки. Тем более, что Мюнхгаузен считал грибы скорее животными, чем растениями. Линней ему не поверил. Эрготизм под именем рафания затаился и стал дожидался Наполеона...

...чума оловянных пуговиц генерала Мороза...

Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский Бог?
«Евгений Онегин» (Нашевсе)

Городские легенды: Наполеона победил «генерал Мороз» (распространенный вариант: «Оловянная чума»)
«Нас победила зима» © Наполеон

Следующим с этой редисочно-полыньевой «рафанией» столкнулся Наполеон. Во Франции к тому времени черный хлеб уже был забыт после спровоцированной отравлением спорыньей (см. Великий Страх) Великой Французской Хлебной Революции (в энциклопедиях по наущению того же ZOG называемой просто Великой Французской, что верно примерно также, как и эрготизм от редиски;) Главным лозунгом революционеров было: «всем одинакового хлеба!» Новый хлеб равенства, как было объявлено, должен изготавливаться из трех частей пшеницы и одной части ржи. Все должны глючить одинаково, считали революционеры, а народный хлеб должен использоваться для содействия созданию демократического государства. Эта утопическое право на хлеб было принято 15 ноября 1793 года. Французский парламент припух, ему вовсе не хотелось глючить с народом вместе. И шесть недель спустя более эффективное решение нашлось. Было приказано, что каждый трудоспособный француз обязан растить картофель. На смену же спорынье к французам потом придет знаменитый абсент из той самой полыни.

Поэтому Наполеон черного хлеба в Париже уже не увидел. Тогда он придумал делать из белого хлеба длинные «французские батоны», чтобы каждый солдат мог их в штаны засунуть, и пошел завоевывать Россию. А там его уже поджидала спорынья. Нет, не холод вовсе, как считается, подкосил его армию. И не оловянные пуговицы — очень модно такое объяснение: мол, пуговицы все поломались в морозы, французам было не застегнуться, вот и вымерзли все («Губительное воздействие русского мороза на наполеоновских солдат усугублялось еще и тем, что с них буквально падала одежда. Оловянные пуговицы крошились на морозе» ©), а хитрые русские в теплых полушубках над их беспуговичными хладными трупами ухохатывались.

Надо заметить, что сколь подробной информации по этому аспекту в сети тоже с ходу опять же не найти. Возможно, тема более раскрыта, например, в недавней книге двух химиков «Пуговицы Наполеона. Как 17 молекул изменили историю». Возможно. Я ее не читал. Авторы утверждают, что до не столь давних времен самым основным человекоубийцей была спорынья, а не бактерии с вирусами. Так в ссылках на книгу. Но тема-то не новая. Вот профессор А. Готлиб, скажем, намекал: «Поражение Наполеона в России, возможно, не с холодом надо связывать, а со спорыньей, которая привела к катастрофической потере лошадей». А можно ли это увидеть из русскоязычных источников? Да запросто. Несколько часов поисков и так смогут подсказать, как было дело. Если, конечно, моск не блокирует инфу.

Известна фраза Наполеона: «Нас победила зима, мы стали жертвой русского климата». Естественно — надо же было как-то оправдаться. Но русским некоторые обстоятельства действительно посодействовали. Неспроста от более чем 600-тысячной армии в живых осталось только 50000. На военные потери это списать не получается. Но только ли «генерал Мороз» тут помог? Да и роль его без «теории пуговиц» становится более чем сомнительной ввиду странной избирательности противо-французского действия этого мороза. И как ему удавалось достигать своего смертельного обмораживающего действия даже летом? Эту байку с морозом анализировал еще участник Отечественной войны подполковник Дывыдов в 1835 году, утверждая: «не стужа погубила лошадей французской армии, и их пало не до тридцати тысяч в одну ночь, как сказано в одном из бюллетеней» ©. И то правда, создателям морозной легенды не удалось придумать оловянные пуговицы для лошадей. Давыдов все сводит больше к грамотным действиям русской армии. Не споря с этим (кстати, может, Кутузов неспроста долго уклонялся от сражений, просек фишку?), зададимся только вопросом: а что же там все-таки такое происходило с этими лошадьми? Давыдов и цитату Шамбре приводит: «Что касается до лошадей, то сытыми они весьма легко переносят стужу, сколь она ни жестока. Они гибли не от нее, а от голоду и усталости». То есть причина Шамбре тоже неизвестна, и он, отрицая мороз, пишет о голоде, но закрывает глаза на то, что то же самое происходило и с лошадьми, которые «пользовались хорошими пастбищами». Может, он просто этого не знал? Но мы-то знаем:

На самом деле™ стараниями хранителя Смоленского музея древностей и правителя дел Смоленской ученой архивной комиссии Грачева у нас есть книга «Французы в России. 1812 г. По воспоминаниям современников-иностранцев» (Издательство «Задруга». М., 1912). И вот что пишет генерал-обер-квартирмейстер наполеоновской армии де Пюибюск, оставленный в Смоленске для заготовки провианта:
«Даже скот подвержен внезапной смерти: лошади, которые сегодня кажутся совсем здоровыми, на другой день падают мертвыми. Даже те из них, которые пользовались хорошими пастбищами, вдруг начинают дрожать ногами и тотчас падают мертвыми. Недавно прибыли пятьдесят телег, запряженных итальянскими и французскими волами; они, видимо, были здоровы, но ни один из них не принял корма: многие из них упали и через час околели. Принуждены были оставшихся в живых волов убить, чтобы иметь от них хоть какую-нибудь пользу. Созваны все мясники и солдаты с топорами, и — странно!— несмотря на то, что волы были на свободе, не привязаны, даже ни одного не держали, ни один из них не пошевельнулся, чтобы избежать удара, как будто они сами подставляли лоб под обух. Таковое явление наблюдалось неоднократно, всякий новый транспорт на волах представляет то же зрелище. В то время как я пишу это письмо, двенадцать человек спешат поскорее отпрячь и убить сто волов, прибывших сейчас с фурами девятого корпуса. Внутренности убитых животных бросают в пруд, находящийся посредине той площади, где я живу, куда также свалено множество человеческих трупов со времени занятия нами города. Представьте себе зрелище, какое у меня перед глазами, и каким воздухом должен я дышать!»©

Что пишут наши историки об этом? Правильно догадались — ничего, даже редьку не упоминают. Впрочем, нет — иногда пишут, что лошади Наполеона гибли от голода и морозов, а французы ели лошадей и друг друга. Да, ели, но позже («волчий голод» известный симптом самизнаетечего). А что там де Пюибюск о «хороших пастбищах» писал? Да бредит, наверное. Этот обманщик в прошлом письме и про морозы писал: «кучи мертвых тел, а также множество мертвых лошадей покрывают улицы и окрестности города. Все эти мерзости, при довольно жаркой погоде, сделали Смоленск самым несносным местом на земном шаре».
С лошадьми же, как и с солдатами, странные вещи начали происходить еще раньше, согласно цитате Скотта от того же Давыдова. «Читатель должен припомнить поход чрез Литву: Наполеон, не быв поражен ни разу, потерял десять тысяч лошадей и около ста тысяч людей уже тогда, когда он проходил страною дружелюбною. Разве эта потеря, случившаяся в июне и в июле, причинена ранним снегом, каким называют снег, выпавший 6-го ноября? Совсем нет: причину этому находят, как говорит бюллетень, в неизвестности...»

Впрочем, позже Пюибюск в Смоленске тоже не только о лошадях напишет, но и о французских солдатах: «Сердце разрывается, когда видишь старых, заслуженных солдат, вдруг обезумевших, поминутно рыдающих, отвергающих всякую пищу и через три дня умирающих. Они смотрят, выпучив глаза, на своих знакомых и не узнают их, тело их пухнет, и смерть неизбежна. У иных волосы становятся дыбом, делаются твердыми, как веревки. Несчастные умирают от паралича, произнося ужаснейшие проклятья. Вчера умерли два солдата, пробывшие в госпитале только пять дней, и со второго дня до последней минуты жизни (они) не переставали петь».

Вы правильно догадались — пели и обезумевши выпучивали глаза солдаты, конечно, тоже от холода и голода (голод был на самом деле, но см. фразу «отвергающих всякую пищу»). Письмо это, правда, от 5 сентября, то есть самое время для спорыньи, а не для холода, но все равно — от мороза. Плохо быть французом с оловянными пуговицами. А может, от полыни, которую французские солдаты наверняка также ели вместе с лошадьми, как и солдаты Петра. В октябре в Смоленск прибыл Наполеон с армией, высокий боевой дух которой де Пюибюск тоже описал: «лица черные, закоптелые; глаза красные, впалые, словом, нет в них и подобия солдат, а более похожи на людей, убежавших из сумасшедшего дома». 14 ноября Наполеон из Смоленска сбежал. Действительно холодно уже стало. И французы стали лошадей есть. Как увидят павшую лошадь, так и кричат радостно: гляди, съедобная лошадь (фр. cheval). Так, говорят, в русском языке слово «шваль» и прижилось, по крайней мере, его новое значение. Тут, кстати, вот еще что забавно — не так давно под Вильнюсом бульдозер вскрыл массовое захоронение французов:
«В период с 6 по 9 декабря 1812 года здесь разыгралась настоящая трагедия. Антропологи, исследовавшие скелеты, не обнаружили на многих из них следов ранений, что свидетельствует о гибели людей от мороза и болезней». Как установили, что это именно французы? Ну так в статье и написано — в том числе по пуговицам. Которые, как мы знаем, в прах рассыпались сразу, а уж за 200 лет...

Но от спорыньи разве убежишь? Она достанет Наполеона и при Ватерлоо.
Перенесемся во Францию 1815 года. Наполеон бежал с Эльбы и, встречаемый восторженными криками толпы, возвратился в Париж. Война возобновилась. Надежды вернулись к императору. Но не тут то было. Классическая работа Борисенкова и Пасецкого «Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы» сообщает нам под 1815 годом: «Во Франции посевы ржи, пшеницы, ячменя поразила спорынья (хлебный рожок). Из-за нехватки жизненных припасов жители употребляли рожковый хлеб».
Похоже, битву при Ватерлоо французы выиграть просто не могли. Ноги у них отваливались сами еще до битвы. А вот недавно эту тему невзначай развил наш министр по чрезвычайным ситуациям Шойгу, выпустив фундаментальный труд «Россия в борьбе с катастрофам» (2007) под своей редакцией:
«В 1815 году лето во Франции, Австрии, Бельгии, Германии и других соседних странах отличалось исключительным обилием влаги. Дожди начались в мае и шли до конца августа. По мнению ученых, это был самый дождливый год за последние 50 лет. Нас интересуют эти западноевропейские погодные невзгоды, поскольку это время — период июльской битвы при Ватерлоо, нахождения там наших войск, испытавших на себе непрерывные дожди и непролазную грязь. Почти всюду в Европе и хлеб, и сено погнили в поле. Во Франции посевы ржи, пшеницы, ячменя поразила спорынья. Из за нехватки продовольствия европейские жители вынуждены были есть хлеб, сделанный из зараженных культур. Франция закупила огромное количество хлеба в России, где урожай был удовлетворительным».

Вот такие добрые мы. Победили французов, но тут же накормили их «огромным количеством» хорошего хлеба (именно про огромные поставки хлеба, впрочем, и у Борисенкова-Пасецкого отмечалось). Я уже было смахнул со щеки скупую слезу умиления, но совсем некстати вспомнил, что последняя самая крупная эпидемия эрготизма в Европе произошла во Франции в 1816 году, о чем нам бесстрастно сообщает энциклопедия Britannica (1911).

Вот теперь думаю — огромное количество чего мы им поставили?;) доп.(upd)
Tags: история, спорынья
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 73 comments